Порой осенняя деревенская ночь способна рассказать о человеке больше, чем долгие разговоры. Ветер швырял в окна пригоршни дождя, тяжёлые капли барабанили по железной крыше, а дом на вершине холма вздрагивал от каждого порыва. Такие ночи особенно длинны для того, кто доживает свой век в одиночестве среди опустевших дворов.
Место это устроено по-своему разумно. На самом верху — жилой дом с застеклённым крыльцом, где на подоконнике неизменно лежит пепельница. Чуть ниже, выстроившись в ряд, темнеют хозяйственные постройки: в одних когда-то гудели пчелиные семьи, другие служили приютом для скотины. Ещё ниже — баня и колодец, из которого даже в летний зной тянет ледяной водой. А у самой кромки огорода, там, где хлипкий забор уступает место густому лесу, под старой липой притаился нужник — простой и безыскусный, как сама деревенская жизнь.
Бессонница и воспоминания
Сон у старика короткий, будто воробьиный скок. Он забылся лишь перед рассветом, когда небо наконец перестало сочиться влагой. Проснулся на печи — одетый, укрытый тяжёлым одеялом, словно готовый в любой момент подняться по тревоге. Печь ещё хранила тепло, а вот дом за ночь насквозь пропитался сыростью. Спускаться с печи становилось всё труднее: ноги не слушались, спина ныла, и каждый такой подъём-спуск превращался в маленькое испытание. Но выбора не оставалось — осенью дожди зачастили, а старые деревянные рамы и рассохшиеся двери давно перестали держать тепло. Дом состарился вместе с хозяином, и оба они с трудом переживали очередную непогоду.
Натянув на седую голову картуз, он вышел на крыльцо. Закурил. Перед глазами стояла мокрая жёлто-зелёная стена леса, покосившиеся сараи, пустая собачья будка, из которой уже давно никто не просил кость. Тяжёлые тучи медленно ползли по небу, и в их движении чудилось что-то похожее на течение самой жизни — такое же неумолимое и непонятное. Вспомнилось, как совсем недавно по соседству жила семейная пара. Они часто ссорились, редко разговаривали с ним, но само их присутствие разгоняло тишину. Потом муж умер, а женщину забрали в город дети. Вспомнились и друзья-пасечники из деревни за лесом, что приходили когда-то скоротать вечер. За скромным столом, после пары рюмок обжигающего домашнего самогона, они пели под гармонь, а над головой горели яркие звёзды, и ни одной тучи не было на небе. Теперь же в душе разливалась тоска, и лезли в голову мысли, от которых старому человеку трудно отделаться.
Холодный разговор
После нехитрого завтрака он позвонил дочери, живущей километрах в пяти, в селе. Попросил купить сигарет, крупы, макарон, субпродуктов и чего-нибудь сладкого. Дочь пообещала передать продукты с Игорем, спросила, давно ли он видел внука. Разговор получился короткий, какой-то выхолощенный. На вопрос, когда она сама приедет, дочь торопливо ответила, что нет времени, работа. А когда старик напомнил о скорой годовщине матери и необходимости сходить на кладбище, в трубке повисло напряжённое молчание, разбавленное лишь нервным «может, приеду». От такого общения веяло холодом, куда более пронизывающим, чем осенняя сырость.
Выйти на улицу всё же пришлось — нужно было выключить фонарь, единственный во всей деревне. Он стоял у самого дома и горел по вечерам ещё с советских времён. С большой дороги только этот огонёк и можно было разглядеть. Он служил ориентиром, как маяк для блуждающих кораблей. По его свету в кромешной темноте путники находили дом старика, который сам давно стал кем-то вроде смотрителя этого одинокого маяка.
Сон о водомерке
Ближе к полудню навалилась дремота. Впервые за долгие дни он спал по-настоящему спокойно, чувствуя, что устал смертельно — от болей, от одиночества, от самой жизни. И приснился ему сон.
Стоял такой же октябрь, но день выдался ясный, солнечный, ещё по-летнему тёплый. Виктор шёл на рыбалку к пруду, и в каждом движении ощущалась давно забытая лёгкость. Он не был восьмидесятилетним стариком — это был крепкий широкоплечий мужчина, каким он помнил себя по фотографиям сорокалетней давности. Вода в пруду была прозрачной, в ней отражалось безоблачное небо. Обогнув водоём, он пробрался через лес к прикормленному месту, подальше от помоста и тарзанки, где летом резвилась детвора. Набрал в ведро воды, достал хлебный мякиш и червяков, поставил стул, закурил и забросил удочку. Вокруг царила такая тишина, что казалось, сама природа замерла в ожидании. В воздухе плыл аромат опавшей листвы.
Внезапно спокойствие нарушила водомерка. Она пробежала по водной глади прямо перед ним, разрезая её тонкими лапками. Была она одна, полупрозрачная, почти неосязаемая. На мгновение показалось, что её вовсе не существует. Почему одна? Обычно водомерки бегают стайками. И почему в октябре, когда им уже не свойственно появляться? Затем по озеру пошли круги — сначала маленькие, потом всё шире, они расползались по всей поверхности. Солнце слепило глаза, отражаясь в воде, но он смотрел не отрываясь. Ему казалось, что круги выходят за пределы озёрной глади и расходятся всё дальше, а в груди, у самого сердца, рождается тепло и лёгкая вибрация. Он поднял правую руку и приложил её к этому месту.
Пробуждение и светлый образ
Старик открыл глаза. На губах его застыла улыбка. Ещё пару минут он сидел на печи, размышляя о странной водомерке. «Эх, дурак, седая голова! Зачем же я усомнился?» — мелькнуло в голове.
Ближе к вечеру небо прояснилось. Дед Виктор курил на крыльце, провожая янтарный закат под мерный стук дятла, долбившего дряхлеющий дуб. Мысли его снова обратились к жене. Она ушла восемь лет назад, и именно с того момента началась его смертельная тоска. «Нельзя жить без хозяйки ни мужчине, ни дому», — думал он. Он помнил её разной: и болеющей на кровати, и молодой девчонкой на проводах в армию соседа. Она всегда казалась ему прекрасной и чистой — убиралась ли, стряпала ли ужин, молилась ли. Её светлый образ приходил к нему каждый день. Вот и сейчас в тихом закате старик разглядел черты супруги, с которой они непременно снова будут вместе, но только когда придёт его время.
