Бывает такое состояние, когда жизнь вроде бы и не закончилась, но уже напоминает бесконечный серый коридор без дверей. Именно в таком коридоре я и находился три года назад, сразу после того, как мы с женой оформили развод. Формально всё прошло цивилизованно: квартиру оставил ей, забрал только рюкзак, ноутбук и коробку с книгами, которую потом так ни разу и не открыл. Снял студию на Соколе, окнами на железную дорогу. Сначала думал, что шум поездов будет раздражать, но вышло наоборот — ночные составы, уходящие на восток, стали моим единственным успокоительным. Лежишь, слушаешь этот мерный стук, и кажется, что кто-то другой уезжает в другую жизнь, а ты остаёшься.
Днём я исправно ходил в офис, считал дебиты, писал отчёты и сидел на совещаниях, где решали, какую скважину бурить первой. Зарплата была отличной, коллектив нормальный, начальник — человеком. Но внутри была не пустота даже, а какая-то звенящая тишина, которая с каждым днём становилась всё громче. Я перестал узнавать себя в зеркале. Точнее, видел там какого-то бледного клерка, который механически выполняет ритуалы, но уже не понимает, зачем.
Разговор, который всё изменил
В мае я наконец решился. Зашёл в кабинет к своему шефу, Владимиру Ивановичу Гущину. Он сидел в своём огромном кресле, которое буквально обнимало его полное тело, и только круглая лысая голова выделялась на фоне чёрной спинки. Несмотря на грозный вид, Гущин был руководителем человечным: мог наорать, но всегда по делу, а когда требовалось — поддержать. В коллективе его уважали, и я не был исключением. Поэтому решил говорить прямо.
— Владимир Иванович, дайте мне отпуск. Месяц. Может, два, — сказал я без всяких предисловий.
Он даже не оторвался от монитора, только кивнул: «Куда собрался?»
— По Оби. От Новосибирска хочу на лодке до Салехарда. Как пойдёт. Мне нужно развеяться, а потом готов на любые условия — хоть вахта, хоть командировка. На прежнем месте точно не смогу. Или увольняйте.
Гущин снял очки, посмотрел на меня внимательно и вдруг сказал то, чего я не ожидал: «Ты бы к врачу сходил, Данил. Серый стал, от тебя прежнего только тень осталась. Я тебя по-отечески работой загрузил, чтобы хоть немного отвлёкся».
Я честно ответил, что именно поэтому и прошу отпуск. Мне нужно было сменить обстановку, найти новую цель. Прежняя — жена, машина, квартира — рассыпалась в прах, а вместе с ней исчезло и желание жить. Точнее, не совсем так: раньше я горел идеей, у меня был вектор. Теперь его не стало. И тогда я вспомнил бабушкины сказки о Беловодье — мифической стране счастья и изобилия, которую в детстве мечтал найти, сплавляясь по реке. Конечно, я понимал, что это лишь легенда, но сам маршрут по Оби стал для меня чем-то вроде незакрытого гештальта.
Гущин подписал бумаги без лишних слов. Уже когда я выходил, он бросил в спину: «Если что — звони. Не пропадай. И обязательно возвращайся! Ты мне нужен!»
Я не позвонил. Ни разу за все три месяца.
Сборы и дорога в неизвестность
Снаряжение я собрал за один день. Всё купил в магазине «Всё для рыбалки и охоты»: рюкзак на восемьдесят литров, спальник на минус десять, одноместную палатку, горелку, котелок, топор, аптечку, репеллент, дождевик, три пары носков, две футболки, свитер, флиску. Список нашёл в интернете, переписал от руки и вычёркивал пункты, будто сдавал экзамен. Продавец что-то советовал, я слушал внимательно и брал всё, не глядя на цену. Потом заехал в аптеку, закупил лекарств — так, на всякий случай. Билет взял до Новосибирска, плацкарт. Не из экономии, а потому что хотел слышать людей, а не кондиционер. Боялся, что в полной тишине передумаю или окончательно утону в своих мыслях.
Поезд шёл три дня и две ночи. Первые сутки я просто спал. Лежал на верхней боковушке, отвернувшись к стене, и проваливался в сон так глубоко, как не спал последние полгода. Просыпался только от лязга на станциях, от голосов, от хлопанья дверей тамбура. Потом снова засыпал. Стук колёс убаюкивал, и в этом было что-то целительное.
На вторые сутки я начал смотреть в окно. За стеклом была та Россия, которую я знал только по картам: бесконечные поля, потом леса, потом Урал, потом снова леса. Всё это тянулось и тянулось, и не было этому конца. Я пил чай из стакана в подстаканнике, как в детстве, когда ездил с матерью к бабушке, и наблюдал, как меняется цвет земли: сначала чёрный, потом серый, бурый, а где-то за Омском — тёмно-коричневый, почти чёрный. Люди вокруг были другими — более открытыми, спокойными, без московской суеты. И воздух казался легче, хотя я не мог понять, почему.
Странный попутчик
На третьи сутки напротив меня появился человек. Я не заметил, когда он сел — просто в какой-то момент увидел его за боковым столиком. Худой, в простом сером пиджаке, с котомкой на коленях. Лицо обыкновенное, деревенское, с редкой бородой и глубокими морщинами. Он молча смотрел в окно, и я тоже молчал. Разговаривать не хотелось. Я продолжал наблюдать за пробегающими лесами, маленькими станциями и посёлками, и внутри постепенно становилось спокойнее. Может, от осознания мелочности своих переживаний по сравнению с этим огромным миром, а может, я просто начинал отпускать прошлое. Это было похоже на медитацию, когда ты перестаёшь цепляться за мысли и просто наблюдаешь за реальностью.
Примерно через час старик сказал, не оборачиваясь, словно разговаривая сам с собой: «Иди по белой воде. Нарым. Васюган. Вниз».
Слово «вниз» вырвало меня из задумчивости. Остальное я в тот момент даже не воспринял. «Вниз, — повторил я. — До Салехарда?»
— Может, дальше, — ответил он.
Потом старик кивнул, будто это имело какой-то смысл, и добавил: «Ты пока не готов. Раньше по Оби ходили не так. Раньше по ней ходили в Беловодье».
Я не ответил. Решил, что это местный фольклор, что старик просто разговаривает сам с собой. Но он повернулся и посмотрел на меня внимательно, спокойно, словно видел насквозь: «Ты не смейся. Ты ещё вспомнишь. Когда придёшь туда, где река поворачивает не туда. Но тебя не пустят — ты не готов».
— Что? О чём вы? — я пытался понять, о чём идёт речь, но слова звучали будто из другого мира. Я никогда не верил в реальность Беловодья, считал это лишь бабушкиными сказками о волшебной жизни. Я даже изучал этот вопрос и точно знал, что такого места не существует.
— Скоро сам всё узнаешь, — старик поднялся и взял свою котомку. — Мне пора выходить.
Я потряс головой, чтобы прийти в себя, выглянул в окно, потом перевёл взгляд на место, где только что сидел старик. «Наверно, задремал», — подумал я. Но поезд шёл, не останавливаясь, и вдруг в окне я увидел того самого старика: он уже стоял на опушке леса со своей котомкой и махал поезду рукой. За его спиной начинался большой, тёмный, бесконечный лес.
Я вышел в тамбур, где свежий воздух обволакивал меня, словно помогал проснуться. Осторожно коснулся холодной металлической ручки выхода, проверяя, надёжно ли закрыта дверь. Сердце колотилось. Ну мало ли! Может, старик действительно выпрыгнул? Но дверь была заперта на секретный ключ проводника, и простому пассажиру её не открыть. Затем я направился в туалет, где тусклый свет лампы отражался в зеркале. Умывшись холодной водой, я попытался смыть с себя тягостные мысли, будто хотел избавиться от этого наваждения. Вернувшись на место, снова сел, глядя в окно, где бескрайние просторы сливались с горизонтом. Поезд продолжал свой путь, и с каждым километром мир вокруг становился всё более загадочным и непостижимым. Так я и уснул, сидя за столиком.
Утро, которое всё расставило по местам
Утром проводница принесла чай и спросила: «Вы всю ночь сами с собой разговаривали! Меня это даже напугало! Вам что-то снилось?»
— Нет, я не помню, наоборот, давно так крепко не спал, да и ни с кем не разговаривал, — соврал я, вспоминая не то реальный сон, не то наваждение, не то морок.
— А мне показалось, — сказала она. — Голоса слышала. Не только ваш. Ладно, чего только не бывает.
Проводница мило улыбнулась и пошла дальше по вагону предлагать пассажирам утренний чай. А я остался сидеть, глядя в окно, и впервые за долгое время почувствовал, что пустота внутри начала заполняться — пусть пока непонятным, но живым предчувствием чего-то большего.
