Когда впервые сталкиваешься со статистикой распределения биомассы на планете, она производит впечатление, сравнимое с ударом током. Только представьте: десять тысяч лет назад люди и прирученные ими животные составляли лишь один процент всей живой материи Земли. Сегодня ситуация перевернулась с ног на голову — человечество занимает почти треть биомассы, а животные, которых мы выращиваем ради еды, и вовсе две трети. Всей остальной дикой фауне осталось жалких три процента. Эта цифра настолько чудовищна, что, прежде чем продолжить, я советую каждому остановиться и дать себе время осмыслить её масштаб.
Меня долго не отпускало ощущение, что за этими сухими процентами скрывается нечто гораздо более тревожное, чем просто любопытный факт. За последние две тысячи лет мы уничтожили девяносто восемь процентов всех животных, когда-либо существовавших на Земле. Половина этого истребления произошла за последние четыре десятилетия. И дело вовсе не в пресловутых выбросах углекислого газа, о которых так любят спорить политики и промышленники. Главная причина массового исчезновения видов — чудовищное искажение природного баланса. Мы искусственно размножили те виды, которые с эволюционной точки зрения вообще не должны были существовать в таких количествах, и единственная причина их доминирования — наша гастрономическая привязанность к стейкам, крылышкам и тушёнке. Мы же и защищаем этих животных от естественных регуляторов — хищников и болезней, которые в дикой природе не позволили бы ни одному виду разрастись до подобных масштабов.
Масштаб, который сложно представить
Чтобы понять, о каких объёмах идёт речь, достаточно взглянуть на цифры из отчётов обществ защиты животных. В одних только Соединённых Штатах ежегодно забивают более девяти миллиардов животных для употребления в пищу. Если экстраполировать эту цифру на весь мир, картина становится поистине апокалиптической — порядка триллиона живых существ в год. Ради обеспечения этого конвейера смерти человечество выстроило колоссальную инфраструктуру стоимостью в несколько триллионов долларов. Это не просто фермы и бойни — это целая индустрия, включающая в себя массовое осеменение, инкубаторы, производство кормов, удобрений, химикатов, упаковки, логистику и переработку отходов. В этой сфере заняты десятки миллионов людей по всему миру, и она пронизывает тысячи смежных рынков. И вот именно здесь, на пике этого индустриального размаха, происходит нечто, способное перевернуть всё.
Пока общественное внимание приковано к громким проектам вроде колонизации Марса, беспилотных автомобилей и гонки за монополию в области искусственного интеллекта, за кулисами разворачивается куда более тихая, но не менее амбициозная революция. Несколько крупных венчурных фондов и частных инвесторов — среди которых Сергей Брин, Ричард Брэнсон, Билл Гейтс и Кимбел Маск, брат Илона Маска — системно вкладывают средства в разработку синтетического мяса. И это не благотворительность и не дань моде на экологичность. Это расчёт на рынок, который оценивается в триллионы долларов ежегодно.
Как выращивают мясо без животного
Принцип технологии одновременно прост и фантастичен. Берётся здоровое животное, у него изымаются образцы ДНК и стволовые клетки. Дальше в лабораторных условиях из этого биоматериала выращивается мышечная ткань, которая по вкусовым качествам не просто не уступает настоящему мясу, а в чём-то его превосходит. Её можно искусственно обогащать витаминами, микроэлементами и коллагеном, убирая при этом всё лишнее и потенциально вредное. В лабораторном мясе практически отсутствуют риски, из-за которых в традиционном животноводстве массово применяются антибиотики и гормоны роста. И самое главное — ни одно живое существо больше не погибает варварской смертью ради того, чтобы попасть на тарелку.
Первые эксперименты начались отнюдь не вчера — первые инвестиции в эту сферу были сделаны ещё в 2013 году. Сегодня на планете уже существует несколько стартапов, которым удалось добиться практически полной неотличимости своих продуктов от натурального мяса по вкусу, цвету и текстуре. Конечно, пока синтетическое мясо остаётся дорогим удовольствием, но динамика цен впечатляет: если первая котлета из пробирки стоила около трёхсот тысяч долларов, то сегодня я встречаю цифры в двенадцать долларов за ту же самую котлету. Разработчики уверены, что смогут опустить цену ниже средней розничной стоимости обычного мяса, которая в США составляет около восьми долларов за килограмм.
Обратная сторона технологического прорыва
Казалось бы, вот оно — решение всех проблем. Мы перестанем убивать миллиарды животных, постепенно восстановим баланс фауны, сократим токсичные выбросы, значительная часть которых приходится именно на животноводство и фермерство. Еда станет полезной, доступной и будет производиться на автоматизированных фабриках, которые фантасты прошлого века называли репликаторами. Но чем глубже я погружаюсь в эту тему, тем больше у меня возникает вопросов, на которые нет однозначных ответов.
Первое, что тревожит, — это судьба десятков миллионов людей, занятых в индустрии животноводства и смежных отраслях. Мы уже видели, как быстро технологии уничтожают целые профессии: сервисы вроде такси-агрегаторов и платформ краткосрочной аренды жилья выдавили с рынка тысячи людей, и далеко не все из них смогли найти новую работу. Беспилотные автомобили, когда они станут массовыми, поставят крест на профессиях таксистов и водителей грузового транспорта. Но с синтетическим мясом масштаб проблемы совершенно иной. Речь идёт о десятках миллионов людей по всему миру, которые могут остаться на улице. Новые фабрики реплицированной еды будут практически полностью автоматизированы, и рабочих мест там окажется ничтожно мало. Именно поэтому такие решения не должны приниматься келейно несколькими корпорациями — это должен быть публичный диалог с участием общества.
Второй аспект, который не даёт мне покоя, — это потенциальная монополия и контроль. Производство синтетического мяса — задача наукоёмкая и технологически сложная. Она по силам лишь тем странам и компаниям, которые обладают ноу-хау, патентами и экспертизой, а также способны готовить квалифицированные кадры. Страны третьего мира, чьи правительства порой не способны построить даже метро, окажутся в полной зависимости от «большой восьмёрки», которая будет контролировать поставки продовольствия так же, как сегодня контролирует мирную атомную энергетику. Уже сейчас существуют государства, полностью зависящие от внешних поставок воды и еды. В будущем эта зависимость только усилится, и угроза сокращения поставок продовольствия может стать инструментом давления, пострашнее военных санкций.
Ценности, которые решают всё
Наконец, третья причина для беспокойства лежит в плоскости общественных ценностей. В идеальном мире, где главной целью является знание и созидание, а каждый человек получает базовый доход и тратит его на развитие, репликация еды была бы безусловным благом. Но наше общество далеко от этого идеала. Мы живём в эпоху культа потребления, где ценностью является не знание и не счастье, а владение чем-то. И здесь возникает парадоксальная ситуация: синтетическая еда, став доступной, может утратить привлекательность в глазах элиты. Возрастёт спрос на «настоящую» еду, выращенную старым способом, — не потому, что она вкуснее или полезнее, а потому, что она «престижнее». И ради удовлетворения амбиций золотого миллиарда будут продолжать убивать животных, возможно, даже редких и исчезающих видов.
В сухом остатке я не берусь однозначно утверждать, чего в этой технологии больше — вреда или пользы. Я не пророк и не претендую на истину в последней инстанции. Но мне кажется важным делиться этими размышлениями, потому что от того, как мы ответим на эти вопросы сегодня, зависит, в каком мире мы окажемся через десять-двадцать лет. Возможно, именно сейчас у человечества есть шанс переосмыслить свои отношения с природой и друг с другом, пока технологии не переосмыслили их за нас.
